16.10.2017

Клэр Блум. «Огни рампы» и после них

К шестидесятипятилетию фильма «Огни рампы»  отрывок из воспоминаний Клэр Блум о ее работе с Чаплином и ее впечатления о нем как человеке.



Клэр Блум
«Огни рампы» и после них*


...В восемь часов я спустилась в холл, где меня ждал Чаплин.
– Вам придется сесть на диету, – это первое, что я от него услышала. До тех пор я считала, что мой вес в норме, но, конечно же, забыла, что мне предстоит играть голодающую девушку.
– Мы оба сядем на диету, – ту же добавил он, несколько смягчив удар.
Его небольшие загорелые руки все время двигались, даже когда он вел машину, и вот так, жестикулируя, Чаплин описывал, как будет складываться отныне мой день. Каждое утро к девяти часам я должна отправляться с его женой Уной в гимнастический зал, потом к нему домой, где мы будем репетировать наши совместные сцены с одиннадцати до шестнадцати часов, а дальше меня ждали занятия в балетном классе. Ланчей не будет, сказал он, и на этот раз особо подчеркнул:
– Для нас обоих.
Такой режим ждал меня в ближайшие пять недель до начала съемок. Все это совсем не пугало. Я даже готова была на бóльшие жертвы. Ведь он выбрал меня, и это наполняло уверенностью в своих силах. Больше всего мне хотелось доказать Чаплину, что он не ошибся в своем выборе.
Разговор о распорядке дня происходил в машине, которую Чаплин вел в несколько рассеянной манере. По дороге я увидела дом «Пикфэр», выстроенный Мэри Пикфорд и Дугласом Фэрбенксом-старшим, которые вместе с Чаплином основали кинокомпанию «Юнайтед артистс», принесшую им славу.
По тенистой аллее мы подъехали к белому дому, построенному на английский загородный манер.
Внутри жилище было комфортабельным и очень уютным. Обставлен дом был в том стиле, который позже я привычно ассоциировала с Чаплином, потому что он воссоздал его и у себя дома в Швейцарии: полосатые темно-зеленые обои, балюстрада темного дерева, застекленные витрины со старинным фарфором, английская стильная мебель. Уна Чаплин стояла на верхней ступеньке лестницы в платье из зеленого вельвета, которое прекрасно оттеняло ее ирландскую смуглость.
Чаплин рассказывал мне, что познакомился с Уной, когда она пришла на пробу в фильме, который он так и не снял. Через несколько месяцев после знакомства ей исполнилось восемнадцать лет, и она вышла за него замуж, оставив мечты о карьере актрисы и посвятив с той поры всю жизнь ему и детям (она родила ему восьмерых детей). Кроме меня в доме были ассистент Чаплина Джерри Эпстайн и его сын от другого брака Сидней.
Мы перешли в столовую, и здесь меня ждало испытание в виде чаши для ополаскивания пальцев. Правда, я не совершила ошибки и не поднесла ее ко рту, но мне и в голову не пришло, для чего она, и я стала наблюдать, как поведет себя Уна, пока не увидела, что она отставила ее в сторону. Так начались для меня долгие уроки у Уны.
Поразительным было открытие, что мы с ней очень похожи. Уже после первого вечера рядом с Уной я поняла, почему Чаплин пригласил меня на пробу, просмотрев фотографии, которые я отправила из Лондона. Мы были так похожи друг на друга, что многие путали нас: меня принимали за жену Чаплина, а Уну – за героиню фильма.
За обедом Чаплин говорил об «Огнях рампы», говорил с таким увлечением, что не могло быть сомнения – это главное дело его жизни. Позже я поняла, что подобное настроение овладевало им всякий раз, когда он принимался за новую работу. Чаплин постоянно вспоминал Лондон своего детства. Лондонские парки, в которых я любила бывать, он считал приютом отчаявшихся, одиноких, бездомных. Он страстно любил этот город. А я такого Лондона вовсе не знала...
В «Огнях рампы» должны были играть чуть ли не все члены его семьи. Своему сыну Сиднею он поручил роль молодого композитора, другой сын, Чарли-младший, и сводный брат Чаплина, Уиллер Драйден, должны были появиться в балетной сцене, даже трое младших детей – Джеральдина, Майкл и Джозефина – готовились на эпизодические роли маленьких беспризорников.
Погода была чудесная, и мы с Чаплином и Джерри Эпстайном репетировали в саду. Чаплин блестяще вел режиссуру: показывал, что я должна делать, переставлял декорации, объяснял суть эпизода, постоянно старался научить меня вести себя раскованно перед объективами кинокамер.
Он добивался, чтобы я усвоила его стиль игры, который поначалу казался мне наивным и старомодным. Но потом я поняла, что такова его исполнительская манера, что это такая же неотъемлемая частица Чаплина-актера, как его знаменитые тросточка и котелок. Я обожала его, жаждала ему помочь и была готова ради него на все. Я видела, что ему ясен каждый нюанс картины, будто он уже видел ее на экране. Чаплин ничего не оставлял на волю случая.
В «Огнях рампы» традиционная викторианская мелодрама приобрела глубоко драматический характер, в чем проявилось духовное родство Чаплина с его великим литературным кумиром – Чарльзом Диккенсом. Этот фильм, обращенный к лондонскому периоду жизни Чаплина, был, должно быть, самой диккенсовской из всех его работ.
Жизнь за кулисами была для Чаплина и отталкивающей и чарующей, постоянно поставляющей материал для драматического рассказа об изменчивости фортуны, которая то возносит человека на вершину успеха, то бросает его в пучину беды. В среду мюзик-холла он поместил те два человеческих образа, которые никогда не могли изгладиться из его памяти: образы потерпевшего крушения отца и не нашедшей себя в жизни матери. В «Огнях рампы» они были прообразами пьющего комика Кальверо и сломленной танцовщицы Терезы – одной из длинной череды ущербных героинь, навеянных Чаплину воспоминаниями о матери: от слепой цветочницы в «Огнях большого города» до бездомной нищенки в «Новых временах» и юной арестантки в «Мсье Верду».
Я думаю, что больше всего Чаплина привлекало в «Огнях рампы» то, что в конце концов несчастная девушка превращается в сильную, независимую, зрелую женщину, знающую себе цену.
Пересказывая своим гостям сюжет «Огней рампы», Чаплин, казалось, не просто настраивал себя на успех нового фильма, но испытывал еще такое чувство, будто возвращается в Лондон 1914 года, чтобы раз и навсегда вырвать свою мать из тисков бедности.
Только многие годы спустя, когда я стала обращаться к Чаплину просто по имени и часто бывала в его доме на Женевском озере, я поняла секрет финального очищения на экране образа страдающей женщины, который навсегда запечатлелся в сознании Чаплина-художника как память о его несчастной матери. Я поняла, как помог в этом смысле Чаплину пример Уны – ее самоотверженной любви, ее спокойной силы и уверенности в себе.
Все мы с нетерпением ждали приезда Бастера Китона, который не снимался в кино много лет. Он должен был появиться вместе с Чаплином в финальном эпизоде фильма в роли душевнобольного пианиста-виртуоза. Чаплин играл также роль психически больного скрипача. Китону тогда минуло пятьдесят шесть лет, но он производил впечатление страдальца, промучившегося на земле вдвое больший срок. У него было морщинистое лицо с угрюмым выражением, и казалось, что он не знал ни одной светлой минуты в жизни и не способен быть причиной радостного просветления для других. Он был чрезвычайно замкнутым человеком и всегда держался обособленно.
Однако во время съемок эпизода с Чаплином Китон был просто неистощим на выдумки. Некоторые из его комических трюков, наверное, показались Чаплину слишком рискованными, особенно когда он увидел реакцию на них в просмотровом зале, после чего счел нужным вырезать их при окончательном монтаже фильма.
...Лондон, в который мы возвратились в начале 1952 года, все еще переживал послевоенный духовный кризис.
Несмотря на некоторую известность, приобретенную мною как инженю Чаплина, до выхода на экраны «Огней рампы»  я оставалась в тени и никто не спешил ко мне с заманчивыми предложениями. Мало того, уже в первое утро дома я обнаружила под дверью телеграмму, извещавшую о том, что постановка «Ричарда II», в которой я надеялась участвовать по возвращении в Лондон, отменена.
В сентябре газеты сообщили, что Чаплину запрещен обратный въезд в Соединенные Штаты, хотя в это время он плыл на трансатлантическом лайнере в Лондон на премьеру «Огней рампы». Покидая Нью-Йорк с Уной и четырьмя детьми, Чаплин тщательно уладил с иммиграционными властями США все налоговые проблемы и получил заверение в том, что волен выехать и вернуться в США в течение шести месяцев. Однако в США Чаплин смог приехать только в 1971 году, уже больным восьмидесятидвухлетним стариком. Вместе с Уной он тогда был в Голливуде, чтобы получить специальную награду.
Неудивительно, что Чаплины еще были в дороге, а Англию охватило страшное возмущение в связи с его преследованием американскими властями.
Когда я приехала в отель «Савой» по приглашению Уны, у входа там была толпа лондонцев. Меня узнали по фотографиям в газетах, и многие почитатели Чаплина обращались ко мне примерно с одной и той же просьбой: передать знаменитому кинематографисту, что они на его стороне. Мне стало как-то легче, когда я узнала, что Чаплин уже уехал по делам, связанным с постигшими его неприятностями, и не вернется до середины дня. Я вообще всегда нервничала перед каждой новой встречей с режиссером. Свидание же в такой серьезной ситуации переполняло меня страхом, что я буду там лишней.
Чаплин вернулся в отель весь поглощенный заботами об устройстве своей судьбы и судьбы своих близких. Но он поздоровался со мной, как будто мы расстались шесть часов назад, а не шесть месяцев, и это принесло мне большое облегчение.
Через несколько дней, когда прошел первый шок, режиссер взял меня с собой на прогулку в Ковент-гарден, где тогда еще функционировал самый крупный в стране овощной рынок. Это был оживленный и живописный лондонский район, где Чаплин давно хотел снова побывать. Очень быстро по рынку разнесся слух, что приехал Чаплин, и торговцы, стоя у своих лотков, с нетерпением ждали его появления. Никто при этом не совался к режиссеру с просьбой об автографе и не пытался заговорить с ним. Но все они вскидывали руки в дружеском салюте и говорили: «Здравствуйте, сэр!» Это было выражением их любви, и оно тронуло Чаплина до глубины души. Я эту сцену никогда не забуду.
...До тех пор я ни разу не видела «Огней рампы» полностью, а так как в вечер премьеры фильма (16 октября 1952 года) мне предстояло играть в театре, я отправилась с Чаплином на утренний просмотр картины для представителей прессы. Сидя рядом с ним в первом ряду бельэтажа и ожидая, когда киномеханик запустит ленту, я мысленным взором просматривала наши совместные сцены и пыталась воскресить в памяти уже виденные мною эпизоды, чтобы оценить, хороши ли они были.
Но вот в зале погас свет, зазвучала музыкальная тема «Огней рампы», и очень скоро я поняла, почему была так счастлива все те месяцы, когда снималась в фильме. На экране я жила девичьей мечтой о волшебнике в образе крестного отца. Чаплин с его глубоким проникновением в души людей сумел сделать так, что вся моя неизжитая с детства нужда во взрослом защитнике выразилась в моей игре. Мечта героини, лежащая в основе сюжета фильма, о добром маге, который придет, чтобы позаботиться о больной девушке, исцелит ее своей любовью, а потом отступит в сторону, чтобы выпустить ее в мир, где ей предстоит сыграть свою блестящую роль, эта мечта так глубоко жила всегда во мне, что даже юношеская незрелость исполнения искупалась страстностью моей игры и убежденностью в правде создаваемого образа. Игра Чаплина поражала своей тонкостью. Особенно сильно он провел один из заключительных эпизодов, когда Тереза говорит за кулисами театра: «Я люблю вас». «Зачем?» – спрашивает он с болезненной гримасой недоверия.
Это был самый обаятельный фильм из тех, что я видела, и один из самых смешных благодаря Китону в роли пианиста и Чаплину в роли скрипача, сыгравшим в последние несколько минут экранного времени блестящий скетч в стиле мюзик-холла. Их музыкальные инструменты вдруг ломались, а потом так же неожиданно вновь начинали звучать, и только на первый взгляд такая развязка казалась фарсом. Поэтому конец фильма одновременно был смешным и печальным, как все, что создавал Чаплин.
Фильм кончился, зажглись лампы, и некоторое время в зале было тихо, никто не двигался с места. Потом зрители встали со своих мест и стали выходить из зала. Напряжение, сковавшее меня, когда я смотрела себя на экране в присутствии лондонских газетчиков, совсем обессилило меня, и я не могла вымолвить ни слова. Чаплин, кажется, понимал мое состояние и тоже молчал. Мы направились к фойе и увидели журналистов, ожидавших нас внизу.
Когда мы появились на лестнице, они начали аплодировать и продолжали все время хлопать, пока мы стояли наверху. Это было так неожиданно и так прекрасно, что я импульсивно повернулась к Чаплину и на виду у всех этих чужих людей обняла его и поцеловала.
Он заставил меня быть с ним естественной не только на сцене, но и в жизни.


*Приводится по изданию: Чаплин Ч.С. О себе и своем творчестве. М. : Искусство, 1991. Т. 2. С. 299-303.

Комментариев нет:

Отправить комментарий