Известно, что во время съемок "Огней большого города" тяжелее всего далась Чаплину сцена знакомства Бродяги и слепой цветочницы. Эту сцену можно назвать краеугольным камнем всей картины, и все же Чаплин долго не мог найти к ней правильный подход. Свидетелем этих творческих мук стал чешско-немецкий писатель и журналист Эгон Эрвин Киш, посетивший студию Чаплина в 1929 году. Ниже вашему вниманию предлагается отрывок из его воспоминаний.
Эгон Киш
Сотрудничество
с Чарли Чаплином*
<...>
О нет. Не в уединении, я вижу очень много друзей, в особенности Чарли Чаплина и
Дугласа Фэрбенкса. Чаплин – замечательный человек, хотя он, к сожалению, не
отвечает на письма. Он – социалист и встречается с радикалами, что вызывает большое
возмущение в известных кругах. Я знаю историю его жизни и его брака. Все было
иначе, чем писали. У Чарли была предвзятая идея: он был убежден, что для
каждого человека где-нибудь на свете припасена идеальная женщина, также и для
него. С этого пункта его нельзя сбить. Но он совершенно излечился от мысли, что
можно – до того как найдется эта идеальная женщина – жениться на неидеальной...
Мы, собственно, могли бы пока заглянуть к нему, хотите?
Конечно,
я хотел этого, ибо Чаплин один из тех праведников, ради которых Америка еще
должна быть сохранена от судьбы Содома и Гоморры.
Второй
праведник – это тот человек, который задал мне вопрос о Чаплине. Это Эптон
Синклер. <...>
Я
сказал Синклеру, что уже давно выражаю желание попасть к Чаплину, но еще вчера
«великие люди» киноискусства говорили мне, что все их попытки познакомиться с
Чаплином закончились неудачей и что все обитатели Голливуда, которые хвастаются
тем, что являются первейшими друзьями Чаплина, на самом деле в лучшем случае
видели его когда-нибудь, когда он ужинал в ресторане Генри.
–
Да, его, конечно, чрезвычайно осаждают посетители, – сказал Синклер, – больше
ста человек в день приходят к нему со всевозможными предложениями, с
выражениями симпатии и удивления, с просьбой только поглядеть на него, со
всевозможными проектами и попытками получить от него подачку.
Синклер
тормозит свой автомобиль на углу Longpré Avenue и La
Brea Avenue перед группой домиков с
красными крышами. Трудно предположить, что в этих домиках таится что-то
особенное, меньше всего – что это киноателье; обычно киноателье в Голливуде –
гигантские каменные строения с решетчатыми воротами, привратниками у ворот,
весь фасад зданий испещрен кинорекламой.
Здесь
на крошечной металлической дощечке выгравировано: «Студия Чаплина». Мы входим в
бюро, то есть мы направляемся к барышне, которая попеременно работает на
коммутаторах телефона и над выполнением корреспонденции. Мы идем дальше во
двор, в настоящий двор, на котором расположены фильмовые сооружения. Где-либо в
другом месте это не был бы двор, а если бы и был таковым, то он назывался бы «Stage
№ 35», вход во двор был бы запрещен посторонним лицам, а у входа в
величественной позе стояли стражи.
Двое
мужчин здороваются с Синклером и рассказывают, что только что происходила
съемка. Вдруг один из них говорит:
–
Вот идет босс.
Босс!
Старик! Шеф! Мы оборачиваемся лицом к боссу, к Чарли Чаплину. Если бы он
появился по крайней мере в приличном костюме, – как это подобает боссу, шефу,
старику, – то в те промежутки времени, когда он – не босс, не шеф, не старик, –
он мог бы являть образ того печального бродяги с его комическими затеями,
которого мы так любим в Чаплине. Но он и сейчас подходит к нам в заплатанных,
обвислых штанах, в заплатанных огромных ботинках, со съехавшим набок галстуком
и расходящимся пиджачком. Он только что вернулся с работы, он босс, которому
приходится постоянно работать.
–
Алло, Эптон! – кричит он еще издалека. – Удивительно, что вы вдруг вздумали
меня посетить!
Синклер
сообщает ему что-то по поводу гостя, которого он привез с собой.
–
Это превосходно! – воскликнул живой, оригинальный Чарли Чаплин в собственной
персоне и пожимает мне руку.
 |
| Чаплин и Эгон Киш на студии |
